Юнг трактует "Книгу Иова" (из книги Эдингера «Эго и Архетип»)

КНИГА ИОВА

Книга Иова содержит замечательное по своей полноте описание встречи с Самостью. Иову Юнг посвятил свою работу "Ответ Иову".5 В этой книге он рассматривает историю Иова как поворотный пункт в коллективном развитии иудейско-христианского мифа, связанного с эволюцией образа Бога или архетипа Самости. Встреча Иова с Иеговой рассматривается как существенный переход в человеческом понимании природы Бога, переход, который в свою очередь потребовал от Бога ответа, приведя к его очеловечению и, в конечном счете, воплощению в виде Христа. Историю Иова можно рассматривать с иной точки зрения, а именно, как описание индивидуального опыта, при котором эго осуществляет первую значимую встречу с Самостью на уровне сознания. С этой позиции я и рассмотрю историю Иова.

Посвященный Иову текст представляет собой сложный документ, и по¬этому мы не можем определить, опирается ли он на реальный опыт индивида. Тем не менее, существует высокая степень вероятности, что такой опыт имел место, и в дальнейшем мы будем рассматривать текст как описание индивидуального опыта активного воображения. Активное воображение представляет собой процесс, при котором воображение и создаваемые им образы воспринимаются как нечто отдельное от эго (как "ты" или "другой"). Эго способно устанавливать с ними отношения и вести диалог. То, что Книга Иова написана в форме диалога и является единственной в Ветхом Завете книгой, составленной по принципу диалога, свидетельствует в пользу предположения о том, что ее основу составил опыт активного воображения. Даже повторяемость диалога производит впечатление искренности, когда мы рассматриваем книгу как описание личного опыта. Непрестанное возвращение к одному и тому же пункту, который эго отка¬зывается признать, есть типичное поведение персонификаций бессознатель¬ного, встречающихся в процессе активного воображения.

История начинается с соглашения между Богом и Сатаной подвергнуть испытанию Иова. Предстояло ответить на вопрос: возможно ли с помощью несчастий и превратностей судьбы заставить Иова проклясть Бога? Спор на небесах можно рассматривать как отображение сверхличностных или архетипических факторов бессознательного, которые подвергают Иова испытанию и, в конечном счете, придают смысл этому испытанию. Если бы несчастья, выпавшие на долю Иова, имели исключительно случайный характер, они были бы вероятностными, бессмысленными событиями, которые не соотносятся со сверхличностным аспектом бытия. Знаменательно, что Иов никогда не рассматривает эту возможность. Весь текст опирается на допущение, что все исходит от Бога, т.е. все события отражают сверх¬личностную задачу и смысл. Это допущение соответствует необходимой гипотезе, согласно которой для реализации активного воображения чело¬век должен проявить самообладание. Если личностные настроения и аффекты, составляющие отправную точку для реализации активного воображения, считаются случайными, или имеют исключительно внешние или физиологические причины, тогда нет оснований искать их психологический смысл. Узнать о существовании психологического смысла можно только опытным путем. Вначале индивид должен обладать хотя бы достаточной верой, чтобы захотеть рассматривать предположение о существовании психологического смысла как гипотезу, подлежащую проверке.

Бог и Сатана составляют два аспекта одной реальности, т.е. Самости, по¬скольку они действуют заодно. Сатана выполняет роль инициатора и динамического фактора в испытании Иова и поэтому олицетворяет стремление к индивидуации, которое должно разрушить психологическое статус-кво, чтобы реализовать новый уровень развития. Эту же роль выполнял змей для Адама и Евы в саду Едемском. Как и ситуация в саду Едемском, испытание Иова было задумано как искушение. Он должен подвергнуться искушению, чтобы проклясть Бога. В психологическом отношении это означает, что эго должно подвергнуться искушению впасть в инфляцию, возвыситься над про¬мыслом Божиим, т.е. идентифицировать себя с Самостью.

Почему все это необходимо? Очевидно, Иов все еще испытывает тен¬денцию к инфляции. Несмотря на безупречную репутацию, а может быть, благодаря ей, существует сомнение, отчетливо ли сознает он различие между собой и Богом, между эго и Самостью. Поэтому составляется план подвергнуть Иова испытаниям в огне страданий. Испытания привели Иова к полному восприятию реальности Бога. Еслипрежние замыслы можно по¬нять по их воздействиям, тогда можно утверждать, что замысел Божий со¬стоял в том, чтобы заставить Иова осознать Его. Вне сомнения, Самость нуждается в сознательной реализации и в силу настроя на индивидуацию должна подвергнуть эго искушению и испытанию, чтобы привести его к полному осознанию существования Самости.

Вначале Иов изображается как счастливый человек, обладающий боль¬шим имением и пользующийся уважением людей. Это положение соответ¬ствует чувству удовлетворения и "безопасности", которое испытывает эго в блаженном неведении относительно бессознательных допущений, со¬ставляющих основу непрочной "безопасности" эго. Неожиданно Иов лиша¬ется всего, что составляло для него ценность и опору—семьи, всех своих владений и здоровья.

Несчастья, обрушившиеся на Иова, изображены на гравюре Уильяма Блейка (рис.24). Над изображением Блейк поместил заголовок: "Огонь Бо¬жий упал с неба" (Книга Иова, 1:16). С психологической точки зрения, кар¬тина изображает распад сознательного статус-кво под воздействием пото¬ка огненной энергии, нахлынувшей из сферы бессознательного. Такое изображение свидетельствует о наступлении кризиса индивидуации, перво¬го этапа психологического развития, на котором старые психологические состояния устраняются, чтобы освободить место для нового состояния. До¬минируют деструктивные или освобождающие воздействия; обычно имеет место сочетание обоих типов воздействия. В клинических материалах, опуб¬ликованных Юнгом, содержится изображение, в котором доминирует осво¬бождающее воздействие. На этом изображении, ознаменовавшем начало решающей стадии индивидуации, небесная молния раскалывает оболочку, освобождая заключенную в ней сферу,—рождается Самость. Карта та¬ро XVI акцентирует деструктивный аспект. Когда эго достигает весьма высокого уровня инфляции, символизируемого башней, прорыв энергий из сферы Самости может приобрести угрожающие масштабы. Про¬явление Самости знаменует наступление "Страшного Суда" (рис.27). Уцеле¬ет только то, что не испорчено и опирается на реальность.

Потеряв все, что он высоко ценил, Иов погружается в состояние отчуж¬денности, не уступающее по силе состоянию Толстого, о котором мы уже упоминали. Дня того чтобы признать Самость высшей ценностью, необходимо устранить привязанности к менее значимым ценностям. Очевидно, что смысл жизни Иова был связан с семьей, собственностью и здоровьем. Лишен¬ный этих ценностей, Иов испытал отчаяние и погрузился в темную ночь души.

Погибни день, в который я родился...

Для чего не умер я, выходя из утробы,

И не скончался, когда вышел из чрева?

На что дан страдальцу свет,

И жизнь огорченным душою?..

На что дан свет человеку, которого путь закрыт,

И которого Бог окружил мраком?

С этими словами Иов дает волю своему самоубийственному отчаянию и крайней отчужденности от жизни и ее смысла. Повторяющиеся вопросы "почему?", "для чего?", "на что?" свидетельствуют о том, что Иов отчаянно ищет смысл. Если рассматривать Книгу Иова как личностный документ, тогда утрата и обретение смысла составляют его основную тему.

При депрессии и отчаянии в сферу бессознательного уходит значитель¬ная часть либидо, которое в нормальных условиях обеспечивает сознатель¬ную заинтересованность и жизнеспособность. Уход либидо активизирует бессознательное, расширяя диапазон образов в снах и фантазиях. Можно предположить, что бессознательное предстает перед Иовом в виде друзей и советников, обращаясь к нему в процессе реализации активного вообра¬жения.

Эти фигуры знакомят Иова с иной точкой зрения и постепенно приво¬дят к встрече с нуминозным, т.е. с самим Иеговой. В частности, о том, что речи советников Иова являются продуктами активного воображения, свидетель¬ствует наличие в них контаминированных сочетаний нескольких элемен¬тов. С одной стороны, эти речи отражают традиционную точку зрения ре¬лигии, согласно которой Иов был покинут Богом, а с другой стороны, в них находят независимое и подлинное выражение глубокие слои бессознатель¬ного. Такая разновидность контаминированного сочетания различных эле¬ментов часто встречается в активном воображении. Поэтому для обеспечения продуктивности процесс нуждается в живом, активном участии созна¬ния, которое приводит к реальному диалогу, а не к пассивному соглаша¬тельству со всем, что говорит бессознательное. Например, в первой речи Елифаз говорит Иову:

Вот, ты наставлял многих,

И опустившиеся руки поддерживал,

Падающего восставляли слова твои,

И гнущиеся колени ты укреплял.

А теперь дошло до тебя, и ты изнемог,

Коснулось тебя, и ты упал духом.

Эти слова можно рассматривать как самокритичную речь самого Иова. Он осознает, как легко было давать совет и оказывать помощь другим, но те¬перь он не способен воспользоваться своим собственным советом. Эта са¬мокритика лишь усугубляет его депрессию и страдание. Далее Елифаз упо¬требляет традиционные формы выражения поверхностного утешения, которыми, вероятно, Иов пользовался для утешения других страждущих:

Непорочность путей твоих не должна ли быть

упованием твоим?

Вспомни же, погибал ли кто невинный, И где праведные были искореняемы?"

Эти мысли поверхностны, нереалистичны и бесполезны. На фоне тя¬гостной реальности жизни, довлеющей над Иовом, они воспринимаются как показной оптимизм. Быть может, хотя бы для временного разрешения си¬туации достаточно выразить поверхностное пожелание осуществления желаний, ибо Елифаз тотчас переходит к ряду более глубоких ассоциаций. Елифаз рассказывает Иову нуминозный сон. Если рассматривать весь диа¬лог как продукт активного воображения Иова, тогда этот сон приснился Иову, или здесь содержится напоминание об этом сне:

И вот, ко мне тайно принеслось слово,

И ухо мое приняло нечто от него.

Среди размышлений о ночных видениях,

Когда сон находит на людей,

Объял меня ужас и трепет,

И потряс все кости мои.

И дух прошел надо мною;

Дыбом стали волосы на мне.

Он стал,—но я не распознал вида его,—

Только облик был пред глазами моими;

Тихое веяние,—и я слышу голос:

"'Там же, 4:3-5. 11 Там же, 4:6-7.

Человек праведнее ли Бога? И муж чище ли Творца своего?12 Далее Иов упоминает о снах, которые страшат его:

Когда подумаю: "утешит меня постель моя, Унесет горесть мою ложе мое", Ты страшишь меня снами, И видениями пугаешь меня. 

Блейк создал замечательную иллюстрацию к снам Иова. На этой картине змей обвивает Иегову, вероятно, олицетворяя Его сатанинскую сторону. Он указывает на ад, разверзшийся под Иовом и угрожающий погло¬тить его в пламени. В аду находятся зловещие, судорожно цепляющиеся за что-то фигуры. Глубины бессознательного разверзлись, и перед Иовом предстала первозданная сила природы. Очевидно, что с этой силой столь же бесполезно дискутировать, как и с тигром, случайно повстречавшимся пут¬нику. Но Иов ничего не почерпнул из своих снов; он должен получить бо¬лее убедительный урок.

Иов верит в свою невиновность и праведность и поэтому не осознает свою тень. Чтобы компенсировать односторонность сознательной установки Иова по отношению к чистоте и праведности, его собеседники постоянно говорят о злобе и пороке. Иов смутно сознает, что переживания Иова за¬ставляют его чувствовать себя отвратительным и грязным. В один из таких моментов он восклицает:

Разве я море или морское чудовище, 

Что Ты поставил надо мною стражу?

и далее:  

Хотя бы я омылся и снежною водою

И совершенно очистил руки мои, 

То и тогда Ты погрузишь меня в грязь, 

И возгнушаются мною одежды мои.15

В одном месте он все-таки признает прошлые грехи:

Не сорванный ли листок Ты сокрушаешь, 

И не сухую ли соломинку преследуешь? 

Ибо ты пишешь на меня горькое, 

И вменяешь мне грехи юности моей...

Иов не говорит, какие грехи он совершил в юности своей, и теперь, оче¬видно, не считает себя виновным за них. Прошлые грехи представляют со¬бой вытесненные содержания, которые Иов не хочет осознать, поскольку они противоречат его представлению о своей праведности. Уверенность Иова в своей праведности ясно обнаруживается в главах 29 и 30:

О, если бы я был, как в прежние дни... 

Когда я выходил к воротам города, 

И на площади ставил седалище свое,— 

Юноши, увидев меня, прятались, 

А старцы вставали и стояли; 

Князья удерживались от речи, 

И персты полагали на уста свои; 

Голос знатных умолкал, 

И язык их прилипал к гортани. 

Внимали мне, и ожидали, 

И безмолвствовали при совете моем... 

Я назначал им, и сидел во главе, 

Как царь в кругу воинов.

"А ныне смеются надо мною 

Младшие меня летами, 

Те, которых отцов я не согласился бы 

Поместить со псами стад моих".

Пренебрежительное отношение Иова к тем, кто стоит на более низком уровне умственного развития, вероятно, относится к числу "грехов юно¬сти его" и указывает на наличие инфляции эго, которое проецирует на дру¬гих слабую, теневую сторону. Процесс индивидуации требует, чтобы он осознанно признал и ассимилировал свою теневую, низшую сторону.

В целом испытания должны привести Иова к переживанию смерти и воз рождения. Тем не менее, посреди стенаний он остается однажды рожденным человеком. В следующем фрагменте он обнаруживает свое невежестве относительно состояния дважды рожденности:

Для дерева есть надежда, что оно,

Если и будет срублено, снова оживет,

И отрасли от него выходить не перестанут.

Если и устарел в земле корень его,

И пень его замер в пыли,

Но, лишь почуяло воду,

Оно дает отпрыски и пускает ветви,

Как бы вновь посаженное.

А человек умирает и распадается;

Отошел, и где он?

Уходят воды из озера,

И река иссякает и высыхает:

Так человек ляжет и не встанет;

До скончания неба он не пробудится,

И не воспрянет от сна своего.

В дальнейшем диалоге между Иовом и его собеседниками отражаются как глубокие истины, так и традиционные, банальные мнения. Вообще говоря, Иову рекомендуют возвратиться к традиционным, ортодоксальным взгля¬дам. Ему говорят, что он должен смиренно принимать кару Божью, не во¬прошая и не стараясь понять ее. Иными словами, ему советуют принести в жертву свой интеллект, вести себя так, словно он менее сознателен, чем есть в действительности. Такая форма поведения отражает регрессию, ко¬торую он, собственно говоря, и отвергает. Вместо этого он протестует про¬тив Бога, говоря: "Если ты добрый и любящий отец, отчего Ты не ведешь себя подобающим образом?" Вне сомнения, вступая дерзновенно в спор с Богом, Иов действует в состоянии инфляции, но из контекста ясно, что этот акт отражает необходимую, контролируемую инфляцию. Такая инфляция необходима для встречи с Богом. Инфляция имела бы губительные послед¬ствия, если бы Иов по совету жены своей проклял Бога и умер. Но Иов избе¬гает обеих крайностей. Он не приносит в жертву достигнутый уровень созна¬тельности, но и не проклинает Бога. Он упорствует в своем вопрошании о смысле своих испытаний, пока не узнает, за что он наказан.

Разумеется, мышление Иова в категориях наказания свидетельствует о незрелости его отношения к Богу, ограниченности рамками отношений между родителем и ребенком. Это одна из установок, от которых его осво¬бождает встреча с божеством. Но самым существенным представляется упорное стремление Иова постичь смысл своего опыта. Он смело бросает вызов

Богу, говоря:  удали от меня руку Твою,

Ужас твой да не потрясает меня.

Тогда зови, и я буду отвечать,

Или буду говорить я, а Ты отвечай мне.

В главе 32 наступает перемена. Три собеседника Иова закончили свои речи, и теперь мы знакомимся с четвертым, ранее не упоминавшимся ли¬цом, по имени Елиуй. Он утверждает, что воздерживался от участия в беседе, потому что молод годами. Здесь затрагиваются темы "3" и "4", на которые обращает внимание Юнг. Если Елиуя рассматривать как четвертую, ранее отсутствовавшую функцию, тогда происходит окончательная констелля¬ция всей совокупности психологических факторов Иова. Это толкование соответствует характеру речи Елиуя, которая, во многом предвещая появ¬ление Иеговы, отражает многие из тех идей, которые Иегова выразил с боль¬шей силой. Особое внимание следует обратить на замечания, высказанные Елиуем по поводу снов:

Во сне, в ночном видении,

Когда сон находит на людей,

Во время дремоты на ложе,

Тогда он открывает у человека ухо

И запечатлевает Свое наставление,

Чтобы отвесть человека от какого-либо предприятия

И удалить от него гордость,

Чтобы отвесть душу его от пропасти

И жизнь его от поражения мечом.

Упоминание о снах и их предназначении характеризуется поразитель¬ной психологической точностью. Оно также свидетельствует в пользу пред¬положения, что Книга Иова содержит сообщение о реальном опыте инди¬вида. Очевидно, с помощью снов бессознательное Иова тщетно пытается исправить его сознательную установку. Таким образом, сны можно рассма¬тривать как предвосхищение сознательной встречи Иова с Иеговой. Заме¬чательно, что этот древний текст содержит описание компенсаторной функции сновидений, существование которой недавно доказал Юнг.22

После речи Елиуя является сам Иегова. Нуминозная, сверхличностная Самость возникает из бури (рис. 29). Иегова произносит великолепную речь, которая, должно быть, увенчала сознательную деятельность, направленную на ассимилирование первобытной нуминозности, несомненно, сопровождавшей первоначальный опыт. Ответ Иеговы содержит обзор атрибутов бо жества и великолепное описание различия между Богом и человеком, т.е, между Самостью и эго:

Где был ты, когда я полагал основания земли?

Скажи, если знаешь.

Кто положил меру ей, если знаешь?

Или кто протягивал по ней вервь?

На чем утверждены основания ее?

Кто положил краеугольный камень ее

При общем ликовании утренних звезд,

Когда все сыны Божий восклицали от радости?23

Эго не создало психику и ничего не знает о тех глубоких основаниях, на которых утверждено его (эго) существование:

Нисходил ли ты во глубину моря, 

И входил ли в исследование бездны? 

Отворялись ли для тебя врата смерти, 

И видел ли ты врата тени смертной? 

Обозрел ли ты широту земли?

Эго получает напоминание о том, что оно ничего не знает о психическом в целом. Часть не может превзойти целое:

Можешь ли ты связать узел Хима

И разрешить узы Кесиль?

Можешь ли выводить созвездия в свое время

И вести Ас с ее детьми?

Знаешь ли ты уставы неба,

Можешь ли установить господство его на земле?

Здесь эго сопоставляется с масштабом и могуществом архетипов, оп¬ределяющих психическое существование.

Иегова обращается к царству животных и перечисляет их необыкно¬венные способности, особо выделяя чудовищ:

Вот бегемот, которого я создал, как и тебя.

Можешь ли ты удою вытащить левиафана 

И веревкою схватить за язык его?

Теперь перед Иовом предстают бездонность Бога и глубины его психи¬ческого, в котором обитают всепожирающие чудовища, далекие от чело¬веческих ценностей. Этот аспект явления Бога человеку изобразил Блейк на своей картине (рис 30). Бегемот и левиафан олицетворяют первозданное вожделение бытия. Бог показывает свою теневую сторону, и поскольку че¬ловек причастен к Богу как к основе своего бытия, он должен быть причастен и к его мраку. Самоправедность эго получает смертельный удар.

При завершении проявления Иеговы Иов претерпевает существенное изменение. Состоялось раскаяние, или метанойя:

Я слышал о Тебе слухом слуха; 

Теперь же мои глаза видят Тебя. 

Поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь В прахе и пепле.

Иов получил ответы на свои вопросы, но не рациональным путем, а по¬средством живого опыта. Он нашел то, что искал, - смысл своего страда¬ния. Это есть не что иное, как сознательная реализация автономной, архетипической психики, причем эта реализация могла состояться только через посредство тяжелых испытаний. Книга Иова содержит описание процесса божественной инициации, проверки посредством тяжелых испытаний, ко¬торая, в случае успеха, приводит к новому состоянию бытия. Эта проверка имеет сходство с ритуалами инициации, предназначенными для обеспе¬чения перехода из одного состояния сознания в другое.

Иегова через своего динамического посредника Сатану подвергает Иова тяжелым испытаниям. Е Ш. Клюгер дает убедительную характеристику пси¬хологической роли Сатаны в истории Иова:

"Он (Сатана) проявляется здесь в полном блеске как метафизический враг мирной жизни и уюта. Он осуществляет вмешательство, нарушая естественный ход жизни и препятствуя ему. Он становится на пути человека, подобно тому, как мал'ах Яхве в качестве Сатаны становится на пути Валаама. Однако если в истории Валаама речь идет о столкновении воль и слепом повиновении, т.е. о первом сознании необходимо ста выполнять волю Божию, а не свою, то в случае Иова речь идет о со знательном подчинении воли Божьей в результате внутреннего прозрения. Здесь Сатана действительно является Люцифером, носителем света. Он несет человеку знание Бога, подвергая его страданиям. Са¬тана воплощает страдание мира, которое приводит человека к внутреннему, «иному миру».

Это описание Сатаны необходимо признать психологически точным. Оно сближает Сатану с фигурой Мудрости. В книге "Экклезиаст" приво¬дится следующее описание женской персонификации Мудрости:

Мудрость заботится о сынах своих И о тех, кто ищет ее.

Ибо если она и ведет его вначале извилистыми путями,

вызывая в нем страх и малодушие,

преследуя его строгостью, пока она не станет доверять ему,

и подвергая его тяжелым испытаниям,

то в конце она вновь приводит его на прямую дорогу

и открывает ему тайны свои.

Согласно этому фрагменту, Мудрость подвергает своих сынов испыта¬ниям, подобно тому, как Иегова подвергал Иова испытаниям при содейст¬вии Сатаны. Любимцы Бога подвергаются самым суровым испытаниям. Спо¬собность человека к индивидуации приводит его к испытаниям. По этому поводу Джон Донн делает следующее замечание:

"...самые тяжелые испытания выпадают на долю лучших людей. Как то¬лько я слышу, что Бог говорит о том, что нашел человека справедливого, богобоязненного и удаляющегося от зла, из следующих строк я узнаю, что Бог дал поручение Сатане навести савеян и халдеев на дом его и слуг его, обрушить огонь и бурю на детей его и тяжелые болезни на него са¬мого. Как только я слышу, как Бог говорит, что нашел человека, который ему по сердцу, я вижу, что его сыновья похищают дочерей его, убивают друг друга, восстают на отца и оставляют его без средств к пропитанию. Как только я слышу, что Бог свидетельствует о Христе при крещении: "Сей есть Сын Мой Возлюбленный", я тотчас узнаю, что Иисус возведен был Духом в пустыню для искушения от диавола (Мат., 4:1). Услышав, что при его Преображении Бог подтверждает свидетельство ("Сей есть Сын Мой Возлюбленный") (Мат., 17:5), тут же узнаю, что Сын Его Возлюбленный был покинут, отвергнут, отдан в руки книжников, фарисеев, мытарей, слуг Ирода, священников, солдат, судей, свидетелей и палачей, и тот, кто был назван Возлюбленным Сыном Бога, участником славы небесной, в этом мире при его Преображении, теперь стал средоточием всех грехов мира сего не как Сын Божий, а как простой человек, и даже не как человек, а как презренный червь".

Хотя это испытание и может привести к мудрости, она таит в себе опас¬ность, и поэтому в Молитве Господней содержится просьба избавить нас от него: "и не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого".

По мнению Юнга, Иов освободился от источника своих страданий по¬средством расширения границ своего сознания относительно божества. По этому поводу Клюгер приводит следующее замечание Юнга:

"В своей заключительной речи он предстает перед Иовом в устрашаю¬щем виде, словно говоря: "Взгляни, каков я есть. Вот поэтому-то я так об¬ращался с тобой". Через страдания, которым он подверг Иова, Бог пришел к этому самопознанию и дает Иову возможность познать Его устраша¬ющий облик Познание возрождает Иова как человека. Здесь действительно находится решение проблемы Иова, т.е. истинное оправдание судьбы Иова. Без этой подоплеки проблема Иова осталась бы нерешенной, если учесть жестокость и несправедливость его судьбы. Вне сомнения, Ион выступает здесь в роли жертвы. Но он одновременно является носите¬лем божественной судьбы, что придает смысл страданиям и освобожде¬нию его души".

Рудольф Отто первым дал ясную формулировку переживанию нуми¬нозного. В качестве примера нуминозного переживания он использовал встречу Иова с Иеговой. Я привожу подробную цитату из его работы, по¬скольку она позволят составить ясное представление о его понимании нуминозной тайны:

"И тогда Элохим лично осуществляет Свою защиту. Он настолько эффек¬тивно осуществляет защиту, что Иов сам признается в том, что был повер¬жен истинно и справедливо, а не просто был вынужден замолчать под натиском превосходящих сил. Далее он признается: "Поэтому я отрека¬юсь и раскаиваюсь в прахе и пепле". Здесь содержится признание в убежденности и убеждении, но не в проявлении бессилия и не в уступке превосходящим силам. Здесь нет и признака того расположения духа, о котором нередко говорит святой Павел, например, в Послании к Римля¬нам (IX, 20): "Изделие скажет ли сделавшему (его): зачем ты меня так сде¬лал? Не властен ли горшечник над глиною, чтобы из той же смеси сделать один сосуд для почетного употребления, а другой для низкого?" Такое тол¬кование фрагмента из Книги Иова свидетельствовало бы о неправиль¬ном понимании. В отличие от святого Павла, эта глава не осуждает отре¬чение от "теодицеи" или признание ее невозможности; напротив, она предлагает свою собственную, реальную теодицею, которая лучше тео¬дицеи, предложенной друзьями Иова и способна убедить даже Иова, и не только убедить его, но и унять все сомнения, терзающие душу его. Ибо странное переживание, которое Иов испытал при откровении Элохима, несет душевным мукам Иова умиротворение. Одно уже это умиротво¬рение способно разрешить загадку Книги Иова даже без реабилитации Иова в главе 42, когда Господь возвратил Иову потерю вдвое больше того, что он имел прежде. Но что означает этот странный "момент" пережи¬вания, в котором сочетаются оправдание Бога перед Иовом и прими¬рение Иова с Богом?

Вкратце остановившись на результатах великих деяний Иеговы (левиа¬фан, бегемот и иные животные), Отто затем говорит следующее:

"Несомненно, эти животные являются самыми неудачными примерами из тех, которые можно встретить при поиске доказательств целеустрем¬ленности божественной мудрости. Тем не менее, как и все предыдущие примеры, контекст, смысл и содержание всего фрагмента, примеры жи¬вотных замечательно передают колоссальность, почти демонический и абсолютно непостижимый характер вечной творческой силы, а также то, как эта непрогнозируемая, совершенно иная сила насмехается над всеми попытками постигнуть ее, вызывая в то же время ощущение очарова¬ния и величия. Здесь также присутствуют последние смысловые значе¬ния, но не в явном виде, а в тональности, воодушевлении, ритме изложе¬ния. Смысл всего фрагмента состоит, как и в теодицее, так и в умиротво¬рении души Иова. Тайна (как отмечалось) входит в состав абсолютной непостижимости божества, что не могло внутренне убедить Иова, хотя и заставило бы его навсегда замолчать. Предметом нашего осознания является подлинная ценность непостижимого—ценность невырази¬мая, позитивная и пленительная". Ее невозможно сопоставить с мыслями рациональной человеческой телеологии и уподобить им. Она остается таинственной и загадочной. Но как только начинает ощущаться ее при¬сутствие в сознании, Элохим получает оправдание, и душа Иова успо¬каивается".

На личностном уровне драма Иова применима ко всем. Она непосред¬ственно адресуется к почти всеобщему вопросу: "Почему это должно было случиться со мной?" В сущности, все мы испытываем чувство обиды на судьбу и реальность, которое остается после инфляции. Такое чувство обиды принимает различные формы: "Если бы только у меня было более счастли¬вое детство", "Если бы только я женился", "Если бы только я не женился", "Если бы только у меня был муж (жена) получше" и т.д. Все эти "если бы только" позволяют индивиду освободиться от необходимости установить продук¬тивные отношения с реальностью. Они свидетельствуют о наличии инфля¬ции и не признают существования большей реальности, чем личные желания индивида. Иов спрашивает, почему с ним случилось несчастье. Из Книги Иова можно заключить, что несчастья обрушились на него, чтобы он увидел Бога.

На своей картине раскаявшегося и возрожденного Иова Блейк передал существенную особенность индивидуализированного эго. Предметом изображения фактически является жертвенная установка. В результате восприятия сверхличностного центра психического эго признает свое подчиненное положение и готово работать на благо психической всеобщности, не предъявляя личных требований. Иов превратился в индивидуализированное эго.